ГУВД Минского Горисполкома
www.guvd.gov.by
Телефон доверия: 229-40-01
 
Опрос
Нужен ли проект "Перехват"?
ГУВД / проект "сквозь тернии"

Проект "Сквозь тернии"

В преддверии празднования 100-летия белорусской милиции мы открываем рубрику, в которой будем размещать статьи нашего постоянного автора — члена Минской городской организации ветеранов ОВД Александра Георгиевича Александрова. В статьях рассказывается о работе сотрудников минской милиции в 80-90 гг. прошлого века. Все они представлены в сборнике, который можно приобрести в магазине «Академкнига» (стоимость — 15 руб). 

* Орфография и пунктуация материалов — авторская. Фотоснимки носят иллюстративный характер, использованы архивы автора, музея ГУВД, общедоступные фото из сети Интернет.

* При перепечатке публикаций ссылка на автора обязательна, для электронных масс-медиа — гиперссылка на первоисточник.

* По мере опубликования новых материалов, предыдущие опускаются ниже.

Ботинки

7 марта 1984 года в конце рабочего дня, когда я с букетом тюльпанов для жены уже собрался выходить из кабинета, раздался звонок внутреннего телефона. Звонил дежурный: «В Московском районе убийство. Опергруппа там уже работает, но, похоже, требуется твое присутствие, машина внизу».

Так, с тюльпанами, я и приехал в квартиру по ул. Голубева, где уже находились: прокурор-криминалист прокуратуры города Ивашковец, следователи той же прокуратуры Рассолько и Смирнов, эксперты-криминалисты, судебно-медицинский эксперт, районные сыщики во главе со своим начальником Лошковым. Ивашковец предлагает мне самому осмотреться и высказать свое мнение. Не обращая внимания на присутствующих, начинаю осматриваться.

Квартира стандартная однокомнатная. Обстановка тоже стандартная и небогатая — сервант, диван, гардеробный шкаф, посередине журнальный столик и две кухонные табуретки. На столике, опять же стандартный, натюрморт — бутылка с остатками мутноватой жидкости, два граненых стакана, кусок сала на разделочной дощечке, пару луковиц, куски подсохшего хлеба, кухонный нож. На разложенном диване лицом вверх лежит труп обнаженного мужчины. Рот приоткрыт. Изо рта высунут кончик языка. На шее слабо заметна, но все же видна, странгуляционная борозда и еще пару чуть видимых овальных пятен. Здесь же лежит кусок бельевой веревки со скользящей петлей на одном из концов. На полу возле тахты лежит небольшое махровое полотенце. Спрашиваю:

— Здесь все сфотографировали? Осмотр закончен? Трогать можно?

Ивашковец:

— Мы уже два часа здесь. Все сфотографировано и запротоколировано, все обнаруженные следы изъяты. Можешь трогать.

Двумя пальцами поднимаю полотенце, осматриваю, принюхиваюсь и негромко, сам себе заявляю: «Сперма». Раздается дружный хохот и возгласы: «Вот, что значит специалист!», «Ну, дает!», «Шерлок Холмс!», «Может, и фамилию сразу назовешь?» Увлекшись осмотром и анализом увиденного, я не заметил, что все присутствующие с интересом наблюдают за моими передвижениями и манипуляциями.

— Хватит ржать! Судя по обстановке, предварительная картина более-менее ясна. Две особи мужского пола где-то встретились, встречу отметили, как принято, а после принятого занялись любовью, в процессе которой один задушил другого. Любовь, конечно, гомосексуальная. Вопросы — знакомы между собой или встреча случайная? Оба гомосексуалисты или один из них «натурал»? От ответов на них зависит дальнейшее развитие версий. Если оба гомосексуалисты — причина конфликта может быть страсть, ревность, элементарная ссора, а «гомики» люди открытые, общительные, болтливые, с нежной, «женской», психикой и в себе такие «страсти-мордасти» держать не смогут. Через некоторое время я буду много чего знать. А вот если убийца случайный «натурал», мотив практически один — неприятие домоганий хозяина, вспышка оскорбленного гнева и это может быть кто угодно. Искать придется долго и в разной среде. По обстановке видно, что убитый жил один. Но есть родственники, друзья, коллеги, которые бывали в квартире и могут помочь установить, не пропало ли что-либо, это тоже даст толчок для определения версий.

Мой монолог выслушан был уже без смеха, а Ивашковец заявил: «Вот тебе, как «сексуальному спецу» и карты в руки».

Восьмое марта вместо праздничного стола я отмечал за столом замначальника Московского РОВД, кабинет которого отдали мне в «аренду» на время его отпуска. Погибший Кондратьев, научный сотрудник одного из столичных НИИ, проживал один, родственников в Минске не имел. Из-за праздничных и выходных дней некоторое время ушло на то, чтобы установить и допросить родственников, сослуживцев, тех, кто бывал в квартире, чтобы собрать сведения о погибшем и пропавших из квартиры вещах. Кондратьев был хороший специалист, по характеру спокойный, не конфликтный, но несколько нелюдимый, в пристрастии к спиртному не замечался. Из коллег его квартиру посещали всего два человека и то — по делу. Далеко за 30, а он не только не был женат, но и не проявлял никакого интереса к женскому полу, хотя среди сослуживиц были и имевшие на него виды.

Уголовное дело в свое производство принял следователь по особо важным делам прокуратуры города Расолько Александр Федорович.

Из квартиры пропало: магнитофон «Романтик-3», видеокамера «Кварц-3», диаскоп, чемодан с характерным рисунком — покрытый серым дерматином с черными несимметричными штрихами. Кассеты к диаскопу с порнографическими слайдами, пару альбомов с аналогичными сюжетами и 250 рублей в целлофановом пакете на серванте, обнаруженные во время осмотра, говорили о спешке убийцы. С места преступления было изъято несколько отпечатков пальцев, принадлежавших неустановленному лицу.

Неожиданностью стало то, что зимние ботинки, стоявшие в прихожей, по показаниям свидетелей оказались не хозяина, хотя размер, цвет и модель были идентичны. Прежде, чем направить ботинки на различные экспертизы (физическую, физико-техническую, химическую и т. д.), мы все долго сами рассматривали их и строили разные предположения. Поношенные, похоже, рабочие, с подошвой, несколько разъеденной какими-то активными веществами — бензин (?), моторное масло (?), охлаждающая жидкость (?), на ней следы битума или жидкого асфальта и вкрапления мелкой металлической стружки. Конечно, они не могли принадлежать научному работнику. Я предположил, что хозяин этих ботинок — водитель грузовика или автослесарь. Заключения экспертов подтвердили мои предположения, а в последствии, после задержания подозреваемого (через год, восемь месяцев и десять дней), выяснилось, что незадолго до убийства он работал водителем-испытателем Минского автозавода.

В те времена количество убийств в Минске было несравнимо меньше по сравнению нынешним и каждое бралось на контроль руководством УВД, министерства, а то и республики. Помню совещание при Генеральном прокуроре республики (тогда еще БССР) Макарове, проходившее уже осенью того же года. За длинным столом по одну его сторону сидят: замначальника УВД Пилипенко Б. З. , начальник УУР УВД Свиридов В. М.  и другие мои начальники поменьше рангом, там же зампрокурора и замначальника следственного управления прокуратуры города Борис Легчин, по другую сторону первый заместитель министра внутренних дел республики полковник внутренней службы Егоров А. Д.  и я. Ввиду отсутствия Александра Рассолько (был в командировке) я докладывал и материалы уголовного дела, которое знал как свое собственное, и проводимую оперативно-розыскную работу по своему уголовно- розыскному делу. Слушали внимательно, никто не перебивал, не задавал вопросов. Когда я закончил, Егоров говорит:

— Чувствуется, что вы хорошо знаете предмет нашего совещания. Судя по докладу, проделана большая и качественная работа. По-видимому, пора уже сужать круг подозреваемых.

Вообще-то министра и его заместителей принято называть по должности, а не по званию, но меня задело столь безапелляционное заявление человека, не владеющего деталями данного дела. И я довольно резко отвечаю:

— Извините, товарищ полковник, но, и по криминалистической науке, и по логике, и по обычной практике сужать круг подозреваемых можно только в том случае, когда есть основания полагать, что преступник находится внутри этого круга. Если на данном этапе реально подозреваемого у нас просто нет, круг надо расширять, пока не убедимся, что подозреваемый внутри. Тогда и сужать можно.

Мертвая тишина. Все смотрят на Егорова и ждут его реакции. А он внимательно смотрит на меня, обводит взглядом присутствующих и спокойно говорит: «Я думаю, и следователь и товарищ Александров сами знают, что надо делать и в совещании не вижу смысла». На этом наше совещание закончилось, так и не начавшись. В ожидании лифта спрашиваю у Свиридова: «Ну как? Отбились? Замечания будут?». Владимир Михайлович улыбается: «Вообще-то нормально. Только с первым заместителем министра так не разговаривают». Больше нас по этому делу никто не дергал, а потом, за текучкой и другими делами и вовсе забыли. Только мы с Рассолько продолжали «ковырять» это дело ежедневно — каждый по своей линии. Да эксперты-криминалисты ЭКО УВД Татьяна Платущихина и Нина Федорович сверяли все вновь поступающие дактилокарты с имеющимися отпечатками, естественно, сначала проверив по выведенной формуле уже имеющиеся. Всего в процессе следствия по этому делу было проверено свыше двенадцати тысяч дактилокарт.

В октябре 1985 года меня (в числе нескольких других сыщиков из Минска, Минской области и Гродно) командировали в Витебск для оказания помощи в раскрытии серии убийств, сопряженных с изнасилованием. (О сексуальном маньяке Михасевиче, совершившем более 50 убийств, писалось и говорилось много). Вернувшись через месяц из командировки, я узнал, что у старшего оперуполномоченного уголовного розыска Дьячкова из Ленинского РОВД имеется какая-то информация о ботинках. Когда об этом он доложил в УУР УВД, ему посоветовали дождаться моего возвращения, так как с момента преступления прошло чуть ни два года, спешить было некуда, а детали прошлогоднего преступления уже никто не помнил. Я встретился с Дьячковым. Информация оказалась весьма значительная. В один частный дом-притон, где собирались теплая компания ранее судимых, и не просто ранее, а судя по их нынешнему поведению и времяпрепровождению, кандидаты на очередную посадку, также ранее судимый Слава Антипов принес чемодан с диапроектором, магнитофоном и кинокамерой. В диапроекторе было несколько слайдов порнографического содержания. Рассказал, что его пригласил к себе домой мужик, который оказался «гомиком», после застолья стал приставать, а Слава его «замочил» и прихватил кое какие вещи, но впопыхах перепутал ботинки. Термин «замочил» собутыльниками был воспринят как гипербола. Мало ли чего наговоришь по пьяни. Но, встретившись с информатором, я убедился, что речь идет именно о «нашем» преступлении. Описание чемодана и вещей, принесенных Славой для реализации в притон, полностью совпадало с похищенными из квартиры убитого. Информатор сообщил так же фамилию и имя уже подозреваемого, а также приблизительное место жительства — одно из общежитий в районе тракторного завода.

В результате нехитрой оперативной комбинации получили его отпечатки пальцев. (Под предлогом совершенной мелкой кражи в общежитии, участковый инспектор взял образцы отпечатков пальцев у нескольких жильцов, в том числе у Славы, что никаких подозрений у последнего не вызвало). Через час дактилокарту привезли мне. Отдавать в райотдел полученную информацию после стольких месяцев работы, конечно же, не хотелось и мы — замначальника отдела Рыжковский, я и старший опер Жилинский, с которым мы сидели в одном кабинете, и который был в курсе данного дела — пошли к заместителю начальника УВД по оперативной работе Пилипенко Борису Захаровичу. Я доложил обстоятельства дела и попросил санкцию на дальнейшие действия. Борис Захарович вызвал старшего эксперта- криминалиста Платущихину и попросил прямо сейчас же сверить добытые нами отпечатки с отпечатками пальцев, изъятыми на квартире убитого, и сразу доложить результат: «А мы подождем». Сидим, ждем и вдруг я предлагаю: «Хотите, расскажу, как было совершено преступление?». «Давай, рассказывай. Все равно ждать придется».

Я начинаю рассказывать свою версию произошедшего.

— Познакомился научный сотрудник со Славой возле общественного туалета на Центральном автовокзале. Пригласил к себе домой. Уже подвыпившему Славе импонировало, что интеллигентный мужчина заинтересовался его весьма скромной особой. Убранство стола тоже соответствовало его непритязательным вкусам и привычкам (самогонка, сало, лук, хлеб — что еще надо?). Захмелевшему Вячеславу хозяин предложил остаться ночевать, а так как диван был один, то легли вместе. Ночью, когда хозяин стал домогаться любви, гость с пьяни и спросонья не сразу понял, в чем дело, а когда дошло, возмутился и в ярости задушил его. Осознав случившееся, попытался инсценировать самоповешание, срезав в ванной бельевую веревку и сделав на ней петлю. Но некуда было подвесить, да и не смог поднять мертвое тело. Тогда решив инсценировать убийство с целью ограбления, наспех прихватил первое, что попалось под руки, сложил в чемодан и убежал из квартиры, перепутав впопыхах ботинки. Промах обнаружил уже на улице, но возвращаться в квартиру с трупом было страшно. Остановил такси, купил у водителя бутылку водки, здесь же ее выпил. Заехав на железнодорожный вокзал, оставил краденое в автоматической камере хранения, и отправился домой. Через пару дней вещи из камеры хранения забрал и привез в уже известный нам притон, распродал и раздарил среди своих собутыльников. Придется их устанавливать и собирать похищенное «по кусочкам». «Такая история приключилась с нашим ученым потерпевшим и его «другом» Славой — естественно, вкратце и по моему предположению», — завершил я свое повествование.

Пилипенко задумчиво приподнял брови, слегка покачал головой: «Хорошая сказка. Вопрос — насколько она соответствует действительности?».

Как раз в это время заходит Платущихина и с порога заявляет: «Его пальцы. Стопроцентное совпадение». Пилипенко поворачивается к нам и говорит: «На задержание поедут Рыжковский и Жилинский. Александрова близко к задержанному не допускать». Шок. Как? Я раскрыл, а меня не допускать? Непонимающе переглядываемся. Видя наше недоумение, Пилипенко строго повторяет: «Я сказал — Александрова близко не подпускать к подозреваемому». Почему меня отстранили от самого престижного (задержание!) этапа дальнейшей работы по этому делу, я понял позже.

Утром, несмотря на запрет, я все же поехал в Московский РОВД — не терпелось узнать результат почти двухлетней работы. Когда я вошел в кабинет, где обосновался Жилинский, он протянул мне пару листков бумаги и сказал: «Читай, и мотай отсюда, чтоб не застукали», пояснив, что Антипов догадался о причине задержания и признался в убийстве еще в машине. Прочитав повинную Славы, я не только понял, но и по достоинству оценил мудрость опытного оперативника — если не слова (а в некоторых местах и слова), то описываемые в повинной записке действия подозреваемого, практически полностью совпадали с той «сказкой», которую я рассказывал накануне. Борис Захарович все-таки поверил моей версии, правильно оценил ситуацию и отстранил меня от дальнейшей работы по делу, дабы я не входил в контакт с задержанным, и, даже нечаянно, не давил на него, тем самым не дал повод следователю, прокурору и адвокату усомнится в чистоте милицейских действий.

Главная задача уголовного розыска выполнена — подозреваемый задержан, улики собраны и представлены следствию. Но следователь по важнейшим делам (к тому моменту уже Генеральной прокуратуры) Рассолько Александр Федорович очень скрупулезный, дотошный, даже въедливый, считал, да и сейчас считает, что уголовное дело должно отражать все нюансы процесса расследования и не должно давать суду повода задавать дополнительные вопросы по доказыванию вины подследственного, а затем подсудимого. Поэтому дело мы шлифовали вместе и дальше, до конца расследования.

Далее следовало поощрение, о котором я узнал из короткой заметки «Их поощрил министр» на страницах газеты «На страже Октября» от 16 ноября 1986 года, где было сказано, что «за активную целенаправленную работу и высокое профессиональное мастерство при раскрытии убийства министр внутренних дел БССР генерал-лейтенант внутренней службы В. Пискарев поощрил сотрудников уголовного розыска УВД Мингорисполкома А. Александрова и И. Жилинского, старшего эксперта Московского РОВД В. Авсянникова (в последующем - начальник ГЭКЦ МВД Республики Беларусь — А. А. ), старшего эксперта ЭКО УВД Т. Платущихину и инспектора этого же отдела Н. Федорович». А саму награду — карманные часы (простые, не золотые), я получил в последних числах ноября во время инструктажа на общем собрании Минского сводного отряда, направлявшегося в Чернобыльскую зону.


Чейз в помощь

В Советском районе по ул. Сурганова было совершено изнасилование десятиклассницы. Сразу раскрыть преступление не удалось. Прошло ровно четыре года и появился подозреваемый. Не помню за что его задержали. То ли за попытку изнасилования, то ли за грабеж, но, судя по почерку нападения что-то уже было. Вспомнили про нераскрытое изнасилование. Подняли приостановленное уголовное дело. Нужно провести опознание. Вызвали потерпевшую. Перед процессом опознания необходимо было ее еще раз допросить, чтобы установить по каким признакам она может опознать насильника. Но уже взрослая студентка прямо заявила, что за столько лет она не только забыла, но и сознательно выбросила из памяти весь кошмар произошедшего. Помочь ничем не может.

И тут я вспомнил эпизод из детектива известного английского писателя Джеймса Хэдли Чейза, где сыщик допрашивает швейцара одного из отелей, который только мельком видел предполагаемого преступника и ничего о нем не мог сказать. Сыщик своими вопросами вызвал ассоциативное мышление у швейцара и добился положительного результата. Я решил воспользоваться этим способом и попытаться с его помощью восстановить память потерпевшей. Для этого понадобился отдельный кабинет, чтобы никто и ничто не мешало и не отвлекало.

Свидетелем этой беседы-эксперимента стал старший лейтенант Валерьян Феткевич, бывший тогда старшим инспектором уголовного розыска Советского РОВД (впоследствии начальник Московского РУВД, начальник отдела УУР ГУВД). Узнав, что я хочу применить необычный способ допроса, он буквально напросился присутствовать при этом действии, — «Ну, в качестве урока, в виде обучения. Ну пожалуйста!». Я согласился, но предупредил, чтобы его не было ни видно, ни слышно. Мы расположились в отдельном кабинете. Закрыли дверь на ключ. Феткевич сел в уголке, так, чтобы девушка не видела его, и затих.

Я сел за стол, девушку посадил рядом как можно ближе — лицо в лицо, — наилучший вариант для тесного психологического контакта. Начал с обычных житейских вопросов — о родителях, учебе, планах на будущее и тому подобное. Собеседница вначале была зажата, отвечала коротко, односложно. Постепенно расслабилась и беседа перешла в более-менее откровенное и доверительное русло. Пришла пора переходить к основным вопросам. До сих пор хорошо помню этот разговор и передать его могу, если не дословно, то очень близко к его сути:

— Закрой глаза. Сосредоточься. Отвечая на мои вопросы, мысленно восстанавливай, представляй, ту ситуацию, о которой говоришь, то, что ты в это время делаешь и то, что видишь в этот момент.

Девушка закрыла глаза, немного напряглась, сжала кулаки на коленях.

— Расслабься. Просто представляй себе и рассказывай мне то, что ты видишь. Скажи, какое время года было тогда?

— Середина лета.

— Месяц?

— Июль, середина.

— Какая погода? Тепло, солнечно, пасмурно?

— Тепло. Солнечно.

— Время?

— Около одиннадцати.

Далее вопросы задаю в настоящем времени. Все происходит здесь и сейчас. Она здесь, но там и тогда. Идет к тете.

— Во что ты одета?

— На мне легкое сатиновые платье в мелкие красные цветочки и белые босоножки.

— Куда ты идешь?

— К тете. Она живет на ул. Сурганова.

— Зачем?

— У нас дома отключили горячую воду, и я иду к тете помыться в ванной.

— Что у тебя в руке?

— Белый непрозрачный целлофановый пакет с бельем, мочалка, шампунь. Ну, как обычно ходят в баню.

— По какой стороне улицы ты идешь?

— По правой, если идти от ул. Я. Коласа.

— Дальше.

— Меня окликнули.

— Как? Кто?

— Мужской голос. Молодой. «Девушка, у вас пакет порвался».

— Дальше.

— Я остановилась, глянула на пакет и обернулась.

— Что ты видишь?

— Передо мной стоит и улыбается молодой парень.

— Как он выглядит?

— Лет двадцати, выше среднего роста, симпатичный. Волосы коротко стрижены, темные.

— Как одет?

— Кроссовки. Белые неновые. Светло-синие джинсы, потертые. Рубашка с коротким рукавом в крупную клетку синего и красного цвета. Ой, на правой руке, выше локтя из-под рукава виден, похоже старый, светлый косой шрам. Сам загорелый, а шрам светлее, поэтому заметен.

Девушка открыла глаза. В них испуг и удивление:

 — Я все вспомнила. Я его узнала.

Глаза начали наполняться слезами.

— Все, достаточно. Дальше не надо. Если сейчас мы покажем его среди других — узнаешь?

— Сейчас узнаю.

Описание потерпевшей полностью совпадало с приметами задержанного, за исключением рубашки. Она была в серую клетку. И шрам тоже присутствовал. Почти незаметный.

* * * 

Самогон… для похорон

Теплым майским утром возле кинотеатра «Салют» в Минске собралась толпа. Провожали в армию ребят весеннего призыва. Володя с тоской посматривал по сторонам. Кто-то тронул его за плечо:

— Привет. Извини, опоздали. Думали с матерью прощаешься. А где она, кстати? Смотри, Руслан, да у него фингал под глазом! Кто это тебя? Ты ж каратэ занимаешься…

Не может мать, — глаза новобранца подернулись влагой, — лежит избитая. Отчим отделал. И меня тоже. А каратэ… Вы же знаете — только четыре месяца занимаюсь. А на него, гада, еще и рука не поднимается…, — договорить не успел. Раздалась команда «по машинам!».

Автобус уже отъезжал, когда Володя высунулся из форточки и с отчаяньем попросил:

— Ребята, очень прошу, присмотрите за матерью. Не хочу, чтобы этот козел над нею измывался.

…Руслан, Наташа и Володя познакомились в секции каратэ. Выяснилось, что и жили в соседних домах, в Серебрянке возле водохранилища. Сближала их не только молодость. Все из «неблагополучных» семей. Только Владимиру уже исполнилось 18, а Руслан и Наташа только приближались к рубежу «взрослости».

…Когда Володе исполнилось десять лет, в семью пришел отчим. Однако жить не стало легче. «Примак» Александр Курилович за свои 47 лет сделал пять ходок в зону, где был признанным «авторитетом». Двадцать три года за решеткой… Сначала Надежда Николаевна его любила. Широкоплечий, высокий мужчина — такие нравятся женщинам. Но когда после очередной отсидки Александр вернулся домой, жизнь в квартире стала похожа на ту, что в тюремной камере. Работать он не хотел. После пьяных оргий Курилович часто бил жену.

— Разведусь я с тобой, подонок, — однажды не выдержала женщина. — Ты мне и сыну жизнь отравил.

— Что ты сказала, сука? — зловеще улыбаясь, Курилович поднялся с дивана. — Повтори!

Надежда попятилась к дверям. Он настиг ее, схватил за волосы и ударил головой об стенку. Выхватил нож и на глазах у орущего Володьки приставил к горлу:

— А такой «щекотки» не боишься?

— Дядя, не надо! — вцепился в его руку пятнадцатилетний подросток.

— Вон отсюда, звереныш! — вышвырнул его из кухни Курилович.

Однако в тот день над женой больше не издевался. В душе Корженцовой поселился страх. Она знала, что Курилович, особенно пьяный, способен на все.

…Парочка влюбленных медленно прогуливалась по берегу Чижовского водохранилища.

— Вася, что это там на воде?

— Похоже на большую рыбу.

— Неужто у нас здесь такая водится? Давай посмотрим поближе.

То, что они увидели, ужаснуло. На волнах покачивался труп обнаженного мужчины. Через час на место страшной находки прибыла оперативная группа.

Первоначальная версия — купание по пьянке и смерть от переохлаждения — была вскоре опровергнута. Вскрытие показало: многочисленные ссадины, синяки, повреждения внутренних органов, перелом подъязычной кости, который и стал причиной мгновенной смерти. Убийство! Установить личность убитого тоже не представляло особой сложности: проверка отпечатков пальцев по дактилокартотеке ранее судимых показала — особо опасный рецидивист Александр Курилович. Однако на экспертизу и установление личности погибшего потребовалось все- таки некоторое время.

А в милицию поступает заявление Корженцовой об исчезновении мужа. По всем правилам розыск пропавшего начинается с осмотра его последнего места жительства. Выехавшие на осмотр сотрудники были в курсе обнаружения трупа Куриловича, однако в интересах следствия было решено пока не беспокоить женщину известием о смерти супруга. Во время осмотра на балконе были обнаружены две молочные фляги с самогоном. Возник повод для вопроса:

 — Надежда Николаевна, самогончиком приторговываете?

— Да какая продажа? На похороны. По таким ценам разве водки накупишься…

— Какие похороны?

— Так… так… мужа ведь нет, — она стала заикаться и, поняв, что проговорилась, упала на стул и закрыла лицо руками.

… Руслан и Наташа не забыли просьбы Володи, то и дело заглядывали к его матери. Однако то, что видели не радовало. Избиваемая мужем, запуганная женщина жаловалась на скотскую жизнь. А однажды у нее вырвалось:

— Хоть бы убил его кто. Честное слово, заплатила бы.

Руслан и Наташа переглянулись:

— Мы его, гада, без денег успокоим. Навсегда.

Надежда Николаевна промолчала и как бы дала согласие на «акцию».

Вечером Руслан и Наталья приступили к выполнению своего плана. В ближайшем гастрономе купили бутылку водки и направились к Корженцовым.

— Чего заявились? — недовольно встретил хозяин.

— Выпить у нас есть. Да и с делом к вам, — пояснил Руслан.

— Выпить можно, — обрадовался Курилович. — Пошли на кухню.

Разливал Руслан. Себе и Наталье по рюмке, а хозяину — двухсотграммовый, граненый.

— Что-то вы раньше, шакалята, меня, старика не жаловали, — размышлял Курилович. — И вдруг с водкой пришли. Случилось что?

— Знаешь, дядя Саша, мы тут с Русланом баул на вокзале нашли, — вступила в разговор Наташа. — открыли, а там вещи. Куртки кожаные. Не пропадать же добру. Думаем продать. Только не знаем кому. Вот и решили спросить вашего совета.

— А вы знаете, что за советы платить надо. Половина мне. Где баул-то?

— Сюда опасно было нести. Мы его на берегу водохранилища, в кустах спрятали. Может, пойдем, посмотрим? — предложил Руслан.

— Допьем и пойдем, — согласился Курилович, разливая остатки водки.

Впереди шел Руслан. За ним — Курилович. Наталья чуть сзади. Возле кустарника Руслан остановился, огляделся вокруг. Никого не видно.

— Здесь, что ли? — засопел Курилович.

— Погоди, дядя Саша, с баулом. Вопросик у меня к тебе имеется, — взволнованно сказал Руслан.

— Не понял.

 — До каких пор мать Володьки истязать будешь, гад?

— А, сопля свиная, ты меня воспитывать привел?! — Он выхватил нож и пошел на Руслана, забыв о Наташе, которая стояла сзади.

Та в прыжке, двумя ногами, так, как учили в секции каратэ, ударила Куриловича в спину. Он упал. В дело включился и Руслан. Били ногами, сильно и жестоко. Курилович еще хрипел, когда Наташа ударила ногой по горлу. Так была поставлена последняя точка в жизнь особо опасного рецидивиста. Руслан и Наталья раздели его до плавок и бросили в водохранилище.

Вернулись в квартиру к Корженцовой. Та, несмотря на поздний час, не спала.

— Ну что?

— Все, тетя Надя, больше он над вами издеваться не будет, — сообщила Наталья дрожащим голосом.

— Ой, деточки, а вы как же? Вдруг узнают.

— Если не проговоритесь, не узнают.

Корженцова проговорилась.




От имени замминистра

…Ранним июльским утром по середине узкой извилистой булыжной мостовой городского поселка Свирь не спеша идет четверка молодых парней. У одного из них в руках большой фибровый чемодан. Метрах в пятидесяти за ними парень с девушкой под ручку, явно увлеченные друг другом и, казалось бы, не обращающие никакого внимания на окружающий мир. Еще через метров сто за парой следуют белые «Жигули», за ними на таком же расстоянии еще одни — светло- бежевые, затем серая «Волга». Автомашины движутся медленно, иногда останавливаются, снова трогаются, сохраняя дистанцию между собой и впереди идущими пешеходами. Какая- то странная кавалькада для внимательного наблюдателя, но на улицах сонного городка людей почти нет, и этой странности никто не замечает. Вся процессия следует от центра Свири, а точнее от ее автовокзала, до самой окраины, где распадается. Четверо парней идут дальше через поле в сторону большого песчаного карьера, за которым на пригорке виднеется старинная церковь. Парочка внезапно куда- то исчезает. Машины рассредоточиваются под близ расположенными кустами и тоже становятся почти незаметными. Из них выходят три человека, залегают в траве на небольшой возвышенности с края поля и по очереди наблюдают в бинокль за действиями четверки…

…А началась эта детективная история сразу весьма необычно. Тогда я — старший лейтенант — служил в отделении спецслужбы УВД Мингорисполкома (отделение по предупреждению и раскрытию преступлений в отношении иностранцев и со стороны иностранцев). Отделение в структуре УВД самостоятельное, но находилось в оперативном подчинении столичного Управления уголовного розыска. Во второй половине дня вызывает меня заместитель начальника УУР Виктор Алексеевич Ковалев (в последующем первый заместитель Министра МВД республики) и говорит:

— Срочно возьмите в напарники любого сотрудника по вашему выбору, получите оружие и бегом на вокзал. Там вас встретят, ознакомят с ситуацией, а дальше действовать по обстановке в пределах республики от имени первого заместителя министра Жука (генерал- майор милиции Павел Степанович Жук — в то время первый заместитель Министра МВД БССР).

«Ничего себе заданьице, да еще с такими полномочиями! Инструктаж тоже не совсем обычный, а точнее — совсем необычный и совсем непонятный. Но нам не привыкать. По ходу разберемся».

Беру в напарники Колю Лазаренко, получаем оружие и бегом на вокзал, благо до него не больше километра. Останавливаемся у главного входа в здание вокзала, чтобы легко было нас найти, и ждем. Никто не подходит, да и не знаем, кто должен подойти. Минут через двадцать захожу в дежурную часть линейного отдела милиции, нет ли какой информации для нас — там не в курсе. Проходит еще полчаса, сорок минут — никого. Время — после восемнадцати. Николай говорит:

— Слушай. Рабочий день закончился. Я кушать хочу. А за бифштекс я «Родину» продам (шутка у него была такая после просмотра фильма Рязанова «Гараж»). Через десять минут моя электричка. Возьми мой пистолет, сдашь в дежурку. А я поехал домой.

Засовываю его пистолет за пояс и иду в УВД. Хорошо, что не сдал оружие, а пошел сначала к Ковалеву. У него сразу вопрос:

— Что случилось? Почему вы здесь?

Пытаюсь объяснить, что в течение часа к нам никто не подходил, и что делать дальше — непонятно.

 — Немедленно на вокзал! Вас уже ищут. Срочно подключайтесь.

Прибегаю на вокзал. Буквально тут же ко мне подходит визуально знакомый сотрудник службы наружного наблюдения. Коротко вводит в суть дела. Оказывается, около недели назад из действующей старинной церкви в г.п. Свирь совершена кража икон и другой церковной утвари. По оперативным данным две иконы через иностранных студентов политехнического института ушли в Москву, в посольство Танзании. Часть украденного где- то спрятана. Два участника кражи поссорились, и один из них решил опередить другого, собрал свою группу и выезжает к месту укрытия похищенного. Наша задача — проследить и взять с поличным на месте. А где это место? Вот поэтому у нас и такой ареал действия, и такие полномочия.

Кроме того, получаю сведения о составе сводной оперативной группы. Кроме нас с Лазаренко от городского УВД в нее входят сыщик из Советского РОВД Василий Шишкин (получивший оперативную информацию о краже, об ушедших иконах и ближайших намерениях группы, за которой нам нужно «поработать»). От УВД Минской области инспектор ОУР капитан Борис (такая фамилия) и сотрудник уголовного розыска Мядельского РОВД, на территории обслуживания которого совершена кража. А также заместитель начальника отдела оперативной службы МВД подполковник милиции Перьков и его четыре сотрудника, в том числе одна девушка. В нашем распоряжении «Волга» областного УВД (за рулем Борис) и «Жигули» разведки.

Сейчас наблюдаемые покупают билеты на электричку до Молодечно. Их сопровождают парень и девушка из «наружки». В силу сложившейся ситуации, служебных и функциональных обязанностей членов группы, я становлюсь невольным ее руководителем.

Все хорошо. Диспозиция ясна. Задача понятна. Но… Лазаренко уехал, а его пистолет у меня. Немедленно нужна замена Николаю. Лихорадочно соображаю, что делать и кем можно его заменить. Докладывать руководству, согласовывать дальнейшие действия, нет времени, да и особого желания. Вспоминаю, что в гостинице «Минск», в связи с проживанием там какой- то иностранной делегации, сейчас дежурит сотрудник нашего отделения Владимир Бакунович. Опять же — гостиница расположена недалеко. Из дежурки линейного отдела милиции звоню в гостиницу, вызываю Володю. Когда он прибегает, коротко объясняю ситуацию, вручаю пистолет Лазаренко, и инструктирую: «Забудь, что у тебя есть оружие. Не дай бог его применить. Просто сохрани и не лезь на рожон».

…До Молодечно шоссе идет вблизи и параллельно железной дороге, поэтому мы в движении не только видели электричку, но и постоянно поддерживали радиосвязь с группой наблюдения в ней. Радиосвязь (портативные радиостанции «Чайка» скрытого ношения) только у разведчиков. Для координации действий я сажусь в «Жигули» к Перькову, а один разведчик в «Волгу» к «гласным» сотрудникам.

На вокзале в Молодечно у наших «объектов» возникла проблема, которую мы же искусственно и помогли создать. Время позднее. Автобусов сегодня уже не будет. Как добираться? Да и куда? Мы ведь не знаем. А вдруг воспользуются такси или «частником», несколько машин которых стояло на привокзальной площади в ожидании поздних пассажиров? Следовать за ними в темноте — либо потерять, либо «засветиться», это провал всей операции. Пока «объекты» изучали расписание автобусных маршрутов и совещались, я зашел в вокзальную комнату милиции и коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил задачу. Понятливый старшина прошелся по площади и каждого водителя предупредил, чтобы заказы на выезд из города не принимали. Мол, в силу некоторых обстоятельств, сегодня это опасно. Водители послушались, и выезжать за город категорически отказались. Попытка парней уехать на такси или частной машине не удалась.

Молодые люди вынуждены были заночевать на скамеечках в зале ожидания вокзала. Мы расположились отдохнуть прямо в машинах в ближайшем переулке, поочередно наблюдая за нашими «подопечными». Только здесь я узнал, что среди объектов нашего наблюдения есть «свой» человек — доверенное лицо Шишкина. Выбрав удобный момент, они встретились на улице, возле вокзального туалета. Наконец-то мы узнали маршрут их движения — Свирь, и то, что у главаря за поясом сзади под пиджаком немецкий штык- нож в ножнах. Другого оружия у членов группы нет.

Пока дела идут неплохо, но меня сверлит мысль: «завтра Лазаренко утром придет на работу, как ни в чем не бывало, а Ковалев знает, что он должен быть со мной в командировке. В то же время Бакуновича нет на работе. Где он? Начнется разбирательство. Мне это надо?». Коротко рисую картинку Перькову. Он смеется, но понимает меня и согласен помочь. Едем в Молодечненский ГРОВД, из дежурной части в начале второго ночи звоню на квартиру Лазаренко. Спросонок он не сразу вникает в суть проблемы, но получив вводную тут же ее принимает: «Завтра на работу не ходи — ты в командировке со мной. Бакунович отдыхает после дежурства в гостинице».

Остаток ночи провели в машине. Для сыщика сон в любое время и в любом положении — это норма и отдых. Рано утром, когда мы умывались у уличной водоразборной колонки, пришел вызов по рации: «Вы где?». Дали ориентир, через пару минут подошли еще «Жигули» с двумя сотрудниками разведки: «Мы в помощь». Уже хорошо, таким количеством людей и транспорта вести скрытое наблюдение значительно легче. Когда «подопечные» сели в рейсовый автобус «ПАЗик», направлявшийся в Свирь, мы тронулись вслед. Зная маршрут, сопровождали автобус уже не сидя на хвосте, а поодаль, да еще периодически тасуя последовательность машин.

…Жарко. Хочется пить и есть. Выехали-то вчера. В круглосуточном буфете на вокзале в Молодечно поочередно перехватили по бутерброду и все. Выпускать автобус из виду нельзя. Хотя маршрут и знаем, но неизвестно, где попросят остановиться и выйдут. Проезжая один из сельских населенных пунктов замечаем вывеску магазина «Продукты». Тут же по рации просим один из экипажей заскочить туда. Минут через 15 машина догоняет, равняется с нашей и прямо на ходу через форточки передаются пакеты с едой и бутылки с напитком «Буратино». Живем! Теперь можно немного расслабиться и полюбоваться ландшафтом.

В Свирь прибыли без приключений. А дальше — та странная и интересная картина, описанная вначале…

… В бинокль наблюдаем, как из песчаного склона карьера извлекаются какие-то плоские предметы и перекладываются в чемодан. Видно, что достали не все. Остальное снова засыпается песком, тщательно маскируется. Затем парни берут наполненный чемодан и возвращаются. Дождавшись, когда уходят к городку, уже явно полагая, что они идут на вокзал, временно оставляем без сопровождения и подъезжаем к карьеру. Убеждаемся, что часть похищенных икон осталась. Либо не влезло в чемодан, либо по- честному поделились с другими участниками кражи. Ранее планировалось задержание провести в Минске, на вокзале, с похищенным, так сказать с поличным. Что сейчас делать? Задерживать здесь, на месте — «спалить» «источник». Оставить как есть и следовать за основной группой? Ехать в Минск долго и бессмысленно. Задерживать там, затем возвращаться? За это время может подойти группа обиженного напарника и забрать остатки. Или вообще посторонний случайно найдет, а мы останемся с носом. После короткого совещания решили задержание провести в Вилейке, в которой рейсовый автобус Свирь — Минск делает остановку. Разделяемся — на месте остаются мядельский опер и парень с девушкой из разведки. На вокзале, убедившись, что наши «клиенты» сели в предполагаемый нами автобус на Минск, разделяемся еще раз. Две машины следуют за автобусом по шоссе, которое до Вилейки идет как бы по дуге. Нам с Перьковым нужно обогнать его, успеть найти местный РОВД и с помощью местной милиции организовать засаду на дороге при въезде в город. Но если просто пойти на обгон — на узкой, извилистой и оживленной трассе сильно не разгонишься, можно выиграть минут десять- пятнадцать. Мало. И тогда мы на «Жигулях» с водителем- виртуозом Женей пошли кратчайшим, почти вдвое короче, путем — грунтовой проселочной дорогой, с рытвинами, колдобинами, огромными лужами, через лес. И по такой дороге стрелка спидометра прыгала около цифры 100. Гонка была та еще, современные авторалли отдыхают. Получилось. За 25 — 30 минут до прибытия автобуса по расписанию на вокзал Вилейки, останавливаемся у здания РОВД.

Буквально врываемся в кабинет начальника. Довольно упитанный подполковник испуганно отшатывается от стола: «В чем дело? Кто вы такие?». Вид, конечно, у нас был не ахти. Потные, небритые, глаза красные, костюмы мятые, галстуки торчат из карманов пиджаков. У каждого в этот момент правая рука во внутреннем кармане пиджака — за удостоверением. От такой картинки любые мысли могут прийти в голову. Не давая подполковнику опомниться, протягиваем ему удостоверения:

— Не волнуйтесь. Уголовный розыск Минска. Проводится операция. Действуем от имени первого заместителя министра Жука. Нужна срочная помощь.

Надо отдать должное начальнику — дважды повторять не пришлось:

 — Какая нужна помощь? Что от нас требуется?

Объяснять детали операции было некогда и незачем.

— Машина с милицейскими атрибутами, милиционер в форме. На въезде в город нужно остановить нужный нам рейсовый автобус и сказать водителю, чтобы открыл пассажирские двери. Все. Остальное — наше дело.

— Какой милиционер нужен?

— Любой. В форме.

Подполковник снимает трубку прямой связи с дежуркой, дает краткую команду. Через минуту в кабинет входит старший лейтенант.

— Это наш участковый. Подойдет?

— Вполне.

— Поступаешь в их полное распоряжение. Выполнять все команды. Это товарищи из министерства. Я с вами, — хватает фуражку, мундир и, надевая его на ходу, бежит за нами. Хотя нам начальник не нужен, отговаривать и спорить некогда. Пусть.

В милицейскую машину сажусь я с начальником и участковым. Перьков садится в свою и едет за нами. По дороге инструктирую старшего лейтенанта:

— Под видом сотрудника ГАИ останавливаешь автобус, подходишь со стороны водителя, громко просишь предъявить документы, а затем тихонько, чтобы слышал только он, говоришь, чтобы открыл входные двери салона. На этом твоя функция выполнена.

…За метров пятьсот до въезда в Вилейку на шоссе со стороны Свири есть крутой поворот. Прямо к дороге подступает густой лес и кустарник. Обочина почти плоская, удобная для штурма. Метрах в ста после поворота мы и поставили милицейскую машину, рассчитав, чтобы ни водитель, ни пассажиры из- за леса заранее ее не увидели и не успели ничего предпринять. Старшего лейтенанта я попросил остановить автобус так, чтобы передняя пассажирская дверь оказалась прямо против меня. А сам с подполковником скрылся в кустах напротив расчетной точки буквально в метрах трех- четырех. Расчет прост — автобус останавливается, двери открываются, наши, уже подъехавшие следом, врываются и все — finite la comedia. Но не тут-то было. Минуты две-три ожидания и из-за поворота показался «наш» автобус, за ним вплотную две наши машины сопровождения. Старший лейтенант останавливает автобус точно в нужном месте, подходит к водителю. Двери открываются. И вдруг… местный начальник, стоявший позади меня, меня же отталкивает, заскакивает в автобус и не своим голосом орет: «Дверь! Закрывай дверь!». Водитель выполняет команду. Но я все-же успеваю втиснуться вслед за подполковником. Дверь зажимает меня и за спиной захлопывается как мышеловка. Подполковник возле водителя стоит в растерянности — не знает, что дальше делать. А что он может знать, если вообще понятия не имеет о сути проводимой операции. Какого черта его вообще сюда понесло на нашу голову? В доли секунды оцениваю обстановку (до сих пор в голове эта картинка — в такие моменты мозг срабатывает на зависть современному компьютеру): в автобусе пассажиров мало, половина мест свободны. Все изумленно и молча созерцают происходящее. За кабиной водителя на переднем сиденье «свой» (не опасен). На продольном сиденье над задним колесом — главарь (кинжал). На заднем сиденье у закрытой двери за перегородкой двое из «нашей» группы, у ног чемодан. В два-три прыжка оказываюсь перед главарем, распахиваю его расстегнутый пиджак, прижимаюсь, нежно обнимаю за талию двумя руками, правая натыкается на рукоятку кинжала. Резко его выхватываю, приставляю к шее главаря: «Не дергаться. Милиция». Слышу единственный женский испуганный короткий вскрик и тишина. «Открывай двери!». Врывается группа захвата, щелкают наручники, задержанных вместе с их чемоданом, упаковываем в милицейскую машину и «Волгу». Разведка испаряется.

В райотделе ошеломленных «подопечных» сразу разводим по мгновенно предоставленным в наше распоряжение кабинетам. Прошу начальника позвонить в Мядель, сообщить о задержании и необходимости прибытия их следственно-оперативной группы для дальнейшей работы. Сам в кабинет беру главаря и чемодан:

— Что в чемодане?

— Дайте воды.

Двумя руками (в наручниках) берет полный стакан, двумя глотками выпивает:

— Еще.

По всему лицу резко выступает пот и ручьями катиться за воротник.

— Иконы.

Открываю чемодан. В нем несколько небольших икон, даже с первого взгляда — старинного письма, и два или три массивных креста, похожих на серебряные, тоже старина.

— Откуда?

— Из церкви.

— Какой?

— Свирь.

— Все?

— Нет.

— Где остальные?

Мы то знаем. Но нужно ковать железо, не отходя от кассы.

— В тайнике. Покажу.

Опускает голову и сникает.

Дальше было повторное выбытие к «хранилищу». Забрали своих разведчиков, попрощались с мядельским опером, который оставался на посту, охранять «клад» и ожидать уже своих коллег. А затем с чистой совестью и чувством исполненного долга — на Минск. Задание выполнено, грандиозные полномочия исчерпаны.

А моя небольшая «шалость» с заменой напарника и оружия до сих пор никому, кроме троих ее непосредственных участников, не известна. Спустя тридцать лет и о ней тоже можно рассказать.



Дезертиры

Дезертирства бывают разные. И по мотивам, побудившим к уходу из части, и по их исполнению, и по последствиям. Особо опасны побеги с оружием. Три случая таких побегов, с которыми столкнулся во время службы в уголовном розыске, запомнились мне особенно.

Трагический. Осень 1973-го. Прямо с поста по охране колонии № 1 на улице ныне Кальварийской в г. Минске ушел солдат, вооруженный автоматом. Объявлена тревога, выставлены усиленные наряды и посты, работают поисковые группы, розыскная машина закрутилась. День прошел — результата нет. Поздно вечером в дежурную часть УВД поступил сигнал, что в одном из частных домов поселка Дрозды (ныне район водохранилища с тем же названием) уже сутки горит свет и с улицы, через незанавешенное окно, видно сидящего за столом солдата с оружием. Срочно, с сиреной и «мигалкой», выезжаем. В машине, кроме водителя, — начальник паспортного отдела Добржанский (ответственный дежурный УВД), кинолог с собакой и я — зеленый лейтенант, экипированный по последним, на то время, инструкциям: кроме табельного пистолета ПМ, титановый бронежилет весом 12 кг, стальная каска, автомат АКМ (с которым в пятиместном УАЗике, как с гранатометом в «Запорожце»). Боевая ударная сила. По дороге по рации передают, что солдат, по всем признакам мертв, т.к. соседи, наблюдающие за ним через окно, сообщают, что он длительное время не шевелится.

Подъезжаем к дому. Встречают несколько соседей. Информируют, что в доме проживает пожилая семейная пара и их сын, только вернувшийся из армии. Вчера по такому случаю закололи свинью. Свет горел всю ночь, весь день, и сейчас горит. Днем из дома никто не выходил. Сосед, заинтересовавшийся этим обстоятельством, попытался зайти к ним, но не пустила собака — огромная овчарка на длинной цепи. На ее лай из дома тоже никто не вышел. Тогда сосед обошел дом с тыльной стороны и с косогора поверх забора, через окно увидел неподвижно сидящего за столом солдата с автоматом.

Мастерство и профессионализм всегда проявят себя. Кинолог смело зашел во двор, спокойно подошел к собаке, взял за ошейник, подвел к будке, цепь накрутил на штакетину забора. Собака нырнула в будку и, словно, пропала — сколько мы, а затем, приехавшая уже по нашему вызову, следственно-оперативная группа, ни ходили во дворе, ее не было ни видно, ни слышно.

Картина, открывшаяся в доме, поразила. На веранде, среди тазов и кастрюль с частями разделанной свиньи, лицом вниз лежал молодой мужчина в брюках, домашних тапочках на босу ногу, полупальто, одетое прямо на нижнюю майку. На спине три выходных отверстия. Значит, стреляли с грудь. В передней комнате у окна на стуле, уронив голову на стол, сидит пожилой мужчина в трусах и нижней майке. Не сразу замечаем, что на столе лежит только верхняя часть черепа, снесенная автоматной очередью. В спальне на полу лежит пожилая женщина в белой ночной рубашке. Под ней лужа крови, а на рубашке два кровавых пятна. В самой большой комнате горит свет. Посреди комнаты круглый стол. Слева в углу разбитое трюмо. Прямо — телевизор с разбитым экраном. За столом, спиной ко входу в комнату, перед телевизором, сидит солдат в бушлате. Автомат прикладом упирается в стоящий справа диван, а ствол — в грудь солдата. Правая рука вытянута, и большой палец лежит на спусковом крючке автомата. Левый погон посредине вспорот (выходное отверстие пули). Перед солдатом на столе стоит пустой флакон из- под одеколона «Шипр».

Даже после поверхностного осмотра картина произошедшего была видна вполне четко. Поздно вечером, когда хозяева дома готовились ко сну, солдат вошел во двор. На лай собаки выглянул сын, набросив на плечи старое полупальто. Короткой очередью в грудь парня отбросило в глубь веранды и перевернуло. На выстрелы вышел отец. Короткая очередь сносит ему полголовы и тоже отбрасывает вглубь помещения. Мать успела только встать с кровати, и ее постигла та же участь. После этого убийца расстрелял трюмо, телевизор (те вещи, где он видел свое отражение). Выпил одеколон, упер в диван приклад автомата, а ствол себе в грудь, и нажал спусковой крючок. Магазин автомата на момент осмотра был пуст.

Расследованием дезертирств занимается военная прокуратура, поэтому ни мотивов поступка этого солдата, ни его связи (или отсутствия таковой) с погибшими, я не знаю. За время службы я видел много разных трупов, которые становились трупами по разным причинам и без причин, но такие, бессмысленно-трагические, я видел тогда еще впервые, и, судя по детальному описанию, помню до сих пор.

Комично-оптимистический. В Минске на ул. Маяковского располагался полк связи. Летом 1974 года с поста ушел солдат с автоматом. Командование полка в известность правоохранительные органы не поставило. Решили сами вначале поискать. И вот, едет в УАЗике по ул. Лошицкой (сейчас улица Чижевских) начальник особого отдела полка. Видит — против хода движения по обочине дороги идет какой-то солдат. Шинель нараспашку. На правом плече висит автомат стволом вниз. Картина настолько непривычная, необычная, даже где-то абсурдная, что капитан сразу ничего не сообразил. Только проехав мимо солдата, принимает решение и командует водителю, тоже солдату: «Стой! Это наш. Давай назад задом. Как поравняемся, резко тормози. Я сразу прыгну на него». Молодой солдатик выполняет команду, но от волнения, поравнявшись с дезертиром, вместо тормоза резко нажимает газ, и они проскакивают мимо. Сбежавший солдат бросается к ближайшей калитке частного дома (а в Лошице тогда были все дома частные, одноэтажные, в основном деревянные), вскидывает автомат и передергивает затвор. Капитану ничего не остается, как броситься на землю. Солдат бросается в ближайшую калитку и был таков. После этого в полку объявляют тревогу, вооруженную автоматами роту солдат выбрасывают оцепить Лошицу, выставляют два бронетранспортера на перекрытие единственной там улицы — один возле моста со стороны улицы Маяковского, второй у выезда на кольцевую дорогу. Только затем сообщают о факте дезертирства и принятых мерах в дежурную часть УВД города.

Выезжаем: ответственный дежурный по УВД начальник отдела службы подполковник Захаров, инспектор-кинолог Миша Решетко с собакой, я — как дежурный инспектор уголовного розыска, и инструктор спортивно-служебной подготовки отдела кадров лейтенант внутренней службы Слава Провоторов в качестве усиления дежурного наряда. Останавливаемся возле той калитки, куда убежал солдат. Там уже начальник штаба полка, замещающий командира, который в отпуске, майор. После короткого совещания принимается решение: по следу пустить собаку. Полночь, темно. У кинолога руки заняты: в одной собака на поводке, в другой фонарик. Пистолет в кобуре. Предлагаю придать кинологу автоматчика. Начштаба отдает распоряжение, и они уходят. Через пять минут возвращаются — в руках у кинолога солдатский ремень и пилотка. Нашли во дворе возле поваленной секции забора, отделяющего двор от сада. Значит направление выбрано верное. Снова уходят. Остались подполковник, майор и два лейтенанта, остальные силы в оцеплении. Что дальше? Предлагаю для начала провести подворный обход. А кто пойдет? «Вот мы с Провоторовым и пойдем» (Героизм, храбрость и глупость, свойственные молодым лейтенантам, так и прут из нас). Захаров предлагает мне одеть бронежилет. «О, нет. Таскать на себе 12 килограмм железа? Я маленький, худенький, в случае чего боком стану, он и не попадет». Тут выясняется, что у Провоторова нет оружия. Кадровикам оно не положено. Захаров отдает свой пистолет: «Потеряешь, убью». Берем пожарный прожектор (автомобильная фара, прикрепленная к плоской аккумуляторной батарее на ремне), Провоторов вешает его на грудь, пистолеты в руки и пошли. (Что меня больше всего поразило в этой всей операции, так это то, что за все время нашего блуждания по дворам и садам Лошицы, а продолжалось оно до полного рассвета, ни один (!) человек не вышел и не спросил, что мы тут делаем, и ни одна (!) собака не только не залаяла, но даже никак не проявила себя, как будто все вымерли. Хотя собачьи будки были почти в каждом дворе и, судя по цепям, уходящим в собачий лаз, они там были, а в затемненных окнах домов иногда появлялись лица). Договорились о тактике обхода: один с прожектором на груди идет впереди, второй сзади уступом (несколько метров сзади и сбоку), прикрывая и страхуя переднего. Если солдат откроет огонь, то в первую очередь по идущему впереди и прожектору, второй не попадет на линию огня, но засечет вспышки. Вот такие мы были умные и храбрые. Сейчас смешно вспомнить, а тогда все было серьезно. Сараи тоже проверяли по определенной схеме. Если дверь закрыта на замок или щеколду — не трогали. Если дверь снаружи не заперта, один резко ее распахивал, прыгал в сарай и тут же уходил в сторону, а второй снаружи прямо против проема с метров трех- четырех, включал прожектор. Таким образом, находящийся внутри получал возможность обозреть освещенное помещение, сам оставаясь в тени. Ужас. Чудо, что никто не напоролся на какие-нибудь вилы, грабли или еще, что-то торчащее. Часа два обследовали. Устали. Бдительность, осторожность и прочая «боевая готовность» притупились. Пить хочется. Сорвали несколько незрелых еще яблок, хрустим. Вдруг, раздается резкий треск, похожий на звук сломанной сухой палки или толстой ветки. Картофельная ботва высокая, уже покрыта предутренней росой. Падать на землю не хочется — и так уже по пояс мокрые. Присели в картофельном междурядье и замерли. Минуты две прислушивались. Но никаких звуков не слышно. Определить направление звука и расстояние до него, не удалось — слишком неожиданным он был. Пошли дальше. Бродили до рассвета. К этому времени военные подняли еще одну роту, уже без оружия, и прочесали Лошицкий парк. Безрезультатно.

О задержании дезертира и его обстоятельствах мы узнали позже. Через неделю, может чуть позже, поступила информация, что какого-то солдата в шинели, но без ремня и головного убора, видели возле одной деревни Червенского района. Начальник особого отдела полка связи, желая самому исправить имевший место промах, поехал в эту деревню, взял у лесника его форму, ружье, сел на его мотоцикл и поехал в лес. Полдня обследовал массив и, наконец, увидел на полянке солдатика, сидевшего в накинутой шинели у небольшого костерка. Подъехал: «Как дела, служивый, заплутал?» А сам по сторонам незаметно оглядывается, и видит — метрах в двух от солдата лежит автомат. «Да вот, на учениях мы, от части отстал» — и, видно что-то почуяв, начинает приподниматься. Особист ласточкой прыгает и хватает автомат. На этом приключения солдата закончились. А на допросе он показал, что в Лошице прятался в саду, видел, как выставляли оцепление, как двое с прожектором ходили по огородам, держал их на мушке, а когда стали приближаться, нервы не выдержали, рванул через забор на другой участок, да зацепился за штакетину и сломал ее. Раздался такой резкий треск, что подумал, стреляют в него. Упал в траву и изготовился к бою. Но никого не увидел, а минут через пять двое снова появились и ушли в другую сторону. Долго лежал, а затем ползком пробрался за оцепление, благо ночь была лунная, и он видел, где выставляли солдат. Больше недели бродил по лесам. Питался лесной ягодой, печеной картошкой, выкопанной на деревенских огородах, шашлычками из курятины (непуганые куры в лесных деревнях).

Комический. Из одной воинской части в Борисовском районе ушел с поста солдат, с заряженным автоматом. Через пару суток, вечером, его засекли в лесу под Минском, попытались задержать — открыл огонь из автомата. Уже дело серьезное. Подняли подразделение внутренних войск, стали оцепливать большой кусок леса, где предполагалось его нахождение. Но наступила ночь, темно. В одном месте дезертир обстрелял бронетранспортер. Чтобы не рисковать людьми, было принято решение оставить оцепление до утра, подтянуть дополнительные силы и с рассветом провести тщательную проческу леса.

И тут в дежурную часть поступает звонок: «Что за придурок с автоматом у нас тут бегает?». Оказалось, в Большом Стиклево в одном из частных домов сидели три мужика. Мирно распивали самогоночку, мирно беседовали за жизнь. Вдруг открывается дверь и в хату вваливается солдат с автоматом на изготовку: «Чья машина во дворе?» Один мужик откликается: «Ну, моя. А в чем дело?» «Давай ключи». «Что? Мою машину?! Да я тебя!..» Мужик встает, не обращая внимания на направленный на него автомат, вырывает его из рук солдата, самого солдата разворачивает, дает такого пинка под зад, что тот лбом открывает дверь и вываливается из хаты. «Ишь ты, чего захотел — моего «Жигуля»! Ты его заработал?» После небольшого совещания с собутыльниками позвонил 02. Задержать безоружного солдата, зная уже точные координаты его нахождения, не составило труда.




Первые задержания

Конец сентября 1969 года. Мне только что объявили, что зачислен курсантом Минской средней специальной школы милиции им. М. В.  Фрунзе и 1 октября к 9.00 должен прибыть в расположение школы. Ни формы, ни удостоверения еще не выдали, но само осознание, что я в уже рядах правоохранителей, греет душу и возвышает меня в собственных глазах.

Именно в этот день и произошло мое «крещение», первое задержание. В приподнятом настроении иду с товарищем по проспекту Ленина, делюсь с ним своими планами на будущее. Из универмага «Центральный», что рядом с Центральной площадью (ныне Октябрьская), выбегает мужчина, за ним гонится женщина в белом халате и кричит: «Держи вора!». Мужчина бежит за угол дома и ныряет в арку, ведущую во двор. До сих пор не знаю, что меня толкнуло на этот поступок. Ни секунды не раздумывая, на каком- то инстинкте, бросаюсь за ним. Во дворе мужчина вбегает в первый подъезд, я за ним. На площадке последнего пятого этажа мужчина останавливается, поворачивается ко мне тяжело дышит и затравленно смотрит на меня. Дальше бежать некуда. «Ну что, добегался? Пошли». «Куда?». «В милицию». Абсолютно уверенный в своей правоте и силе слова «милиция», поворачиваюсь и начинаю спускаться вниз. Мужчина покорно следует за мной. Так вместе и приходим в магазин, где уже стоит старшина милиции. Женщина в белом халате, как оказалось — завмаг, подскакивает к задержанному, с размаху бьет его по лицу кулаком с зажатой в нем связкой ключей: «Попался, гад, ворюга!». Оказалось, подвыпивший гражданин «спер» банку консервов и убежал, не заплатив. Сдав задержанного старшине, я ушел с чувством выполненного долга.

… Чуть- ли не с первых дней учебы в школе милиции нас, курсантов, стали привлекать по вечерам к несению службы в составе пеших патрулей с опытными милиционерами или участковыми инспекторами — так сказать, производственная практика.

В один из субботних ноябрьских вечеров я был направлен вместе с участковым инспектором Центрального РОВД младшим лейтенантом Михаилом Роговским во Дворец спорта, где по выходным проходили танцы. Дежурство прошло без эксцессов, закончилось в 23 часа. Дождавшись, когда последний посетитель ушел, мы тоже пошли пешком в райотдел, располагавшийся тогда по ул. Интернациональной возле кинотеатра «Победа». Между Дворцом спорта и Домом физкультуры трудовых резервов и тогда была площадка, на которой периодически проходили различные выставки. Тогда стояла сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, веялки и т. д. Идем, разговариваем о чем-то между собой. Впереди нас метрах в 30-40 идет молодой человек. Навстречу ему четверо парней. Поравнялись. Небольшая заминка и парни вдруг брызнули в рассыпную, а одинокий молодой человек остался на месте, растеряно озираясь. Мы подбежали к нему: «Что случилось?». «Шарф сорвали» и он показал пальцем в сторону техники на площадке. Между тракторами мелькнула фигура. «Стой здесь!» и мы бросились в погоню. Роговской прямо в сторону мелькнувшей фигуры, а я напрямую к берегу реки, предполагая, что грабитель будет убегать в сторону центра. На берегу Свислочи мы его и настигли. В руках у него ничего не было, но пройдя с десяток метров по предполагаемому маршруту движения грабителя, мы нашли полосатый шарф.

Затем был суд, где я впервые выступал в роли свидетеля. Сейчас об этом «подвиге» курсанта-первогодка наша ведомственная газета написала бы обязательно. Но тогда это считалось обычной работой, для выполнения которой и существует милиция. Не помню даже — докладывал я руководству школы об этом эпизоде или нет. Узнали только, когда показал повестку в суд, чтобы выписали на это время увольнительную. Во всяком случае, никаких приказов, поздравлений и прочих ритуалов не было.






Закрытие равное раскрытию

Все началось со звонка в 10 часов теплого майского вечера. «В общежитии тракторного завода по улице Щербакова обнаружен труп девушки. Следственно-оперативная группа уже работает на месте. Но из вашего «убойного» отдела ты живешь ближе всех. Тебе и подъехать — команда Лопатика» — дежурный УВД был лаконичен. Приезжаю. На третьем этаже по правую сторону длинного коридора жильцы переселены — идет ремонт. В одной из этих комнат группа работников городской и районной прокуратур, сотрудники уголовного розыска Партизанского РОВД, судмедэксперт. На полу лежит девушка, одетая в какое-то немыслимое рванье — матерчатые коготки с множеством рваных дырок, трикотажная юбка неопределенно-серого цвета, клетчатая кофта на пуговицах. Ноги от голеностопов до колен плотно связаны между собой электропроводом в пластмассовой изоляции. Руки связаны сзади таким же проводом в виде наручников. Вся голова плотно упакована в большой цветастый женский головной платок, концы которого завязаны двойным узлом на затылке. Когда платок был снят, во рту обнаружен большой матерчатый кляп. Факт убийства не вызывает сомнения ни у кого из присутствующих. Но по ходу осмотра возникают вопросы, на которые нет ответов. В комнате, кроме пустой железной кровати с панцирной сеткой и стула посреди комнаты, ничего нет. На стуле связка ключей от дверных замков. Один из них подходит к двери этой же комнаты. На момент обнаружения трупа дверь была заперта. Открыл ее один из жильцов, временно отселенных из этой комнаты и до ремонта в ней проживавших. То есть комнату запер кто-то уже после убийства. Кто? Кто связал девушку? Зачем? Следов физического насилия, кроме самого факта связывания, на первый взгляд незаметно. Следов сопротивления тоже. Невольно возникает подозрение на сексуальные мотивы произошедшего. Тщательный осмотр места происшествия и опрос жильцов ответов на возникшие вопросы не дал. Девушку никто не опознал. Посторонних в общежитии не видели. Шума никто не слышал.

Труп отвезли в морг Бюро судебно-медицинской экспертизы для вскрытия и установления причины смерти. Я по телефону продиктовал дежурному текст телеграммы-ориентировки о факте обнаружения неустановленного трупа девушки в возрасте около 25 лет с описанием примет с целью установления ее личности, и около часа ночи уехал домой.

Утром все были шокированы сообщением от экспертов-медиков. Перед вскрытием труп аккуратно освободили от пут и раздели. Только тут и обнаружилось, что девушка — это молодой человек в женской одежде. Для придания выпуклости груди в бюстгальтер вложено скомканное вафельное полотенце. Вопросов стало еще больше. Прокуратурой Партизанского района было возбуждено уголовное дело по ст. 101 УК (убийство), которое принял к своему производству молодой следователь Игорь Жданович. Уголовным розыском райотдела заведено уголовно-розыскное дело. Партизанский район не входил в сферу моей ответственности, но чисто профессионально меня это дело сильно заинтересовало. От «убойного» отдела УВД эту работу координировал Александр Лихавец и я периодически справлялся у него о ходе поисковой работы. Довольно быстро была установлена личность погибшего и характеризующие его данные. Это был 20-летний рабочий тракторного завода Николай Янушкевич (фамилия изменена — А. А.  ). Родом из Брестской области. На тракторный завод поступил после демобилизации из армии. Служил в спецназе. В общежитии проживал в комнате, в которой и был обнаружен, отсюда и наличие ключа от этой комнаты. На время ремонта вместе с соседом временно переселен в комнату напротив. Высокий, стройный, симпатичный парень, не имеющий вредных привычек, обращал на себя внимание девушек, но взаимностью не отвечал. Была установлена девушка, которая посещала его и была готова на половую связь. Но, по ее показаниям, всю ночь, лежа рядом в постели, провели в разговорах. Ушла обиженная, не заметив даже намека на попытку физической близости. Янушкевич исчез за два дня до обнаружения его трупа. Обнаружен соседом по комнате, у которого также оставался ключ, и который, в поисках пропавшего, заглянул в отселенную комнату. Точно установлено, что женская одежда неприглядного вида на погибшем была взята из большой партии ветоши, поступившей на тракторный завод. Тщательно отрабатывались различные версии, но движения в сторону раскрытия загадки, почти по Эдгару По «труп в запертой комнате», не получалось. За полгода никакой новой информации, никаких зацепок.

Где-то в середине октября я мимоходом обронил в разговоре с Лопатиком: «Зря они ищут черную кошку в темной комнате, которой там нет. Дали бы мне это дело, я бы доказал, что убийства не было, Это несчастный случай. Уголовное дело нужно прекращать». Через пару дней меня вызвал начальник УУР Медведев:

— Говорят, ты можешь доказать, что там был несчастный случай, а не убийство.

— Могу.

— Что для этого тебе нужно?

— Уголовное дело и чтобы никто не мешал и не давил. Нужно время вникнуть и обосновать мою версию.

— Дело получишь. Я договорюсь. Но освободить тебя от основной работы не могу.

Уголовное дело, которое никто, кроме самого следователя и вышестоящих руководителей следственного аппарата не имеют право даже держать в руках, в канцелярии прокуратуры мне отдали даже без расписки. В течение недели дома по вечерам внимательно изучал материалы дела, рассматривал фото, сделанные на месте происшествия, особенно детальные снимки трупа (фототаблицы), делал выписки. Пытался представить картину произошедшего. Мотивы поведения погибшего мне были понятны. Механизм тоже понятен. Уединился в комнате, в которой жил до ремонта, и ключи от которой, естественно, оставались у него. Одел женскую одежду, которую выбрал из ветоши на заводе. Электропроводом связал ноги, вставил кляп в рот, закрепил его платком и завязал узелком на затылке. Все это свободно можно сделать самому, без посторонней помощи. Оставался неясным ключевой вопрос — как связать самому себе руки за спиной? Два вечера ломал себе голову только над этим вопросам. Помогли его решить две женщины. Как то заглянула ко мне в кабинет наша сотрудница Нина Казак. У меня из головы не выходил вопрос о завязках на руках трупа и я поделился своей проблемой с Ниной. Она послушала и вдруг выдала: «А нельзя разве сделать петли заранее, а затем сунуть в них руки?» Вечером стал рассматривать фото, особенно те, где крупным планом зафиксированы связанные руки, так и этак примеряя версию, озвученную коллегой. Версия хорошая, но зазоры между шнуром и поверхностью рук были столь малы, что полностью опровергали мысль о возможности вставить, а тем более достать руки. И тут жена, которая была не только в курсе моих изысканий истины, но и принимавшая активное участие в ее поисках, облокотившаяся на мою спину, и тоже рассматривавшая фотографии, поставила точку в моих мучениях:

— Сколько времени прошло со времени смерти до момента обнаружения трупа?

— Двое суток.

— А какая было погода?

— Жара.

— Руки распухли.

Все стало на свои места. Пазл сошелся. Петли были заранее связаны в виде наручников, при этом левая рука была охвачена петлей более плотно, а для правой сделана чуть шире, позволяя руку вставить и достать. Но из-за жаркой погоды начался процесс разложения, руки несколько распухли и свободный зазор петли сузился. На момент обнаружения трупа обе петли плотно облегали руки и визуально создавали впечатление затянутости обеих петель на них.

Туман рассеялся и для меня весь механизм произошедшего предстал более чем ясно. Но это только у меня в голове. Нужно мою версию о несчастном случае доказать процессуально.

Взяв уголовное дело, я пошел по специалистам. Сначала в Бюро судебно-медицинской экспертизы. С медэкспертами мы были хорошо знакомы, т.к. часто сталкивались по «убийственным» делам. Попросил собраться свободных ребят в одном кабинете для консультации. Ввел в курс дела всех присутствующих, затем спросил: «Как вы думаете, может быть это простым несчастным случаем?». Вопрос вызвал шквал смеха: «Александров решил расшатать железный «факт». Тогда я предложил всем высказать свои версии и обосновать их. Почти час пять экспертов обсуждали так и этак версии и предположения. В конце концов, общим же мнением признали их несостоятельными и предложили высказаться мне. Тогда я задал несколько вопросов эксперту, производившему вскрытие и сделавшего заключение о причине смерти. Она была установлена однозначно — асфиксия, механическое перекрытие дыхательных путей кляпом.

— Как можно бесшумно связать здоровенного хлопца ростом 190 см? Сколько человек для этого понадобились бы? Шума борьбы никто не слышал. Посторонних в общежитии не видели. Были ли какие-либо, хотя бы незначительные, телесные повреждения?

— Нет.

— Бесшумно сделать это возможно лишь при наличии определенных обстоятельств. Можно внезапно напасть и оглушить, приведя в бессознательное состояние. Опять же следов, свидетельствующих о физическом воздействии на погибшего, насколько мне известно, не было?

— Не было.

— Можно обездвижить под влиянием медикаментозного воздействия. Было ли обнаружено в организме наличие алкоголя, наркотиков, любого другого медикаментозного воздействия или хотя бы их остатков?

— Нет.

— Возможно добровольное связывание другим лицом или лицами. Для чего? Возникает подозрение о сексуальной составляющей данного эпизода. Были ли обнаружены следы, свидетельствующие об этой версии?

— Нет.

— Кто закрыл комнату снаружи, если ключ от нее в связке на стуле внутри комнаты? Опрошенные жильцы общежития никого из посторонних не видели. Напрашивается предположение, что Янушкевич запер дверь сам.

(Присутствующие, немного подумав, согласились)

— И последний, но важный, вопрос. Было ли распухание тела под воздействием окружающей среды и начавшегося процесса разложения?

— Да.

Еще полчаса дружно пытались найти подводные камни в моей версии и разрушить ее. Не получилось. Обсудив все за и против, эксперты единогласно пришли к выводу, что она в данном случае единственная стопроцентно объясняет произошедшее.

Далее обратился к эксперту-трасологу НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции БССР с единственным вопросом: можно ли установить по механизму завязывания узлов, произведены они самим связанным или это невозможно, и нужна помощь другого лица. То есть, если просто, мог Янушкевич связать себя сам или нет? Обратив при этом внимание на то, что с момента связывания до момента обнаружения трупа, произошло распухание рук. Три дня Василевич изучал материалы уголовного дела и дал категорическое заключение: «Исходя из представленных материалов в данном, конкретном случае, мог».

Следующая консультация была с известным сексопатологом Капустиным. С ним обсудили вариант поведения при сексуальных извращениях — трансвестизме и мазохизме. Наши мнения совпали. Налицо сочетание этих двух отклонений в сексуальной сфере. Получение сексуального удовольствия от переодевания в женскую одежду с одновременным самомучением. Такие случаи в практике криминалистики бывали. Наивысшая точка удовольствия, вплоть до оргазма, наступает, когда человек оказывается на грани потери сознания от прекращения доступа кислорода. Главное не пропустить момент и вовремя прекратить его перекрытие. Иначе произойдет факт самоудушения, как и произошло в описываемом случае. А последовательный механизм данного несчастного случая, произошедшего с Янушкевичем, по моей версии был таков. Уединившись в пустой комнате, он не спеша надел на себя женскую одежду из принесенной с завода ветоши. Электрошнуром тщательно связал себе ноги. Сделал из другого обрывка того шнура две петли для рук, соединенные между собой в виде восьмерки, и положил рядом. Вставил в рот кляп из ветоши, замотал голову платком, концы его завязал на затылке. Затем за спиной вставил руки в приготовленные петли. Дыхание затруднено. Начинается кислородное голодание. Приближается кайф. Попытался выдернуть одну руку из петли, но вставлял то ее в спокойном состоянии. А сейчас, торопливо стал дергать руки и невольно зажимать петли еще плотнее. В результате паники дыхание стало учащенным и прерывистым. Непроизвольно кляп стал втягиваться в дыхательные пути глубже и, в конце концов, полностью перекрыл их. Наступила асфиксия и в результате — глупая смерть.

Пока все это только моя фантазия, основанная на криминальном опыте и знаниях, моя версия. Все вопросы к экспертам и специалистам я задавал устно, в порядке консультации. Сейчас нужно было все закрепить процессуально официальными материалами уголовного дела. Вместе со Ждановичем составили план необходимых следственных действий. С моим участием он допросил Капустина и судмедэксперта, проводившего вскрытие трупа Янушкевича. Получили заключение НИИ судебных экспертиз Министерства юстиции о возможности самосвязывания. В конце ноября-начале декабря дело было прекращено по признакам отсутствия состава преступления. Основания прекращения дела проверяли прокуратуры и города и Республики. Ни процессуальных, ни фактических нарушений не нашли и согласились с принятым решением. Только заместитель начальника следственного управления прокуратуры города Легчин позвонил мне и предупредил: «Будут жалобы от родственников. Нам объяснить ситуацию будет трудно. Так что учти, мы жалобщиков будем отправлять к тебе, как инициатору прекращения дела. Сам и отдувайся». Действительно, где-то в январе ко мне в кабинет вошли две воинственные женщины, с порога ставшие меня обвинять в том, что дело прекращено по нежеланию и неумению искать убийцу их брата и племянника. Будучи предупрежденным об этом визите тем же Легчиным, я предложил женщинам присесть, успокоится и внимательно меня выслушать. Беседа, иногда прерываемая слезами, недоуменными вопросами, продолжалась больше часа. Окончилась тем, что тетя Янушкевича — пожилая женщина, которой трудно было понять «как такое в жизни может быть?», уже спокойно, но сухо попрощавшись, вышла, а сестра — еще молодая и более «продвинутая», держа дверь открытой, обернулась и тихо сказала: «Спасибо Вам. Дай Бог, чтобы таких милиционеров было побольше». Это и была моя единственная, но главная награда, ради которой хотелось работать.



Краткая биография автора

АЛЕКСАНДРОВ Александр Георгиевич, подполковник милиции в отставке, родился в г. Минске 1 января 1949 года. Контактная эл.почта: veteranguvd@tut.by

В 1966 году окончил среднюю школу № 1. Работал сверловщиком на Минском автозаводе, слесарем-монтажником на авиаремонтном заводе № 407. В 1967 году поступил за заочное отделение юридического факультета БГУ. Продолжая обучаться заочно в университете, в 1969 поступил в Минскую среднюю специальную школу милиции им. М. В.  Фрунзе, которую окончил в 1971 году, а университет — в 1973. Школу милиции окончил с «красным» дипломом. По окончании школы был распределен в отдел уголовного розыска УВД Мингорисполкома, где и прослужил до ухода в отставку в 1994 году. Полгода проработал в отделении по борьбе с имущественными преступлениями, затем — в отделении спецслужбы УВД по борьбе с преступлениями, совершенными иностранцами и против иностранцев. Остальные годы — в отделе по борьбе с преступлениями против жизни, здоровья, чести и достоинства личности (так называемый «убойный отдел»). Специализировался на преступлениях, сопряженных с действиями сексуального характера.

В ноябре-декабре 1986 года в составе сводного отряда нес службу в зоне полного отселения «чернобыльской зоны» (Наровлянский район Гомельской области). 

После ухода в отставку в течение шести лет работал в частной юридической фирме заместителем директора и директором.

В начале 2008 года в Минской городской ветеранской организации была создана первичная организация ветеранов управления уголовного розыска, на учредительном собрании которой избран в состав Совета, секретарь, затем — заместитель председателя. 25 июня 2010 года на внеочередной конференции Минской городской организации ветеранов ОВД избран в состав городского Совета, а 4 августа на заседании Совета избран заместителем председателя — ответственным секретарем Совета. До сих пор состоит в ветеранской ячейке.




Автобиографический материал автора

Родился в Минске в декабре 1948 года, точной даты не знаю, и спросить уже не у кого, но родители записали 1 января 1949 и всю жизнь так и отмечаю день рождения, как в паспорте записано. Отец работал в прокуратуре — помощником прокурора в Смолевичах, следователем в Дзержинске, прокурором Холопеничского (сейчас Крупский), Столбцовского, Старобинского (сейчас Солигорский) районов. Семья, естественно, следовала вслед за главой. Мать — инвалид 3 группы — в основном занималась домашним хозяйством и воспитанием двух сыновей.

Поступил в первый класс Столбцовской средней школы № 1, где проучился шесть лет. Там же во время каникул подрабатывал почтальоном (оформлялась мать, т.к. мне было всего 11 лет) — развозил по Столбцам телеграммы на велосипеде. Полгода проучился в Старобинской школе, а с февраля 1963 года, когда отца перевели в Минск, учился в столичной средней школе № 1, которую и окончил в 1966 году. В Минске мать стала работать делопроизводителем в народном суде Минского района, а я во время каникул после восьмого и девятого классов подрабатывал в этом же суде (мать бралась за временное замещение отпускников параллельно своей работе, а фактически выполнял их работу я). После школы попытался поступить в Белорусский политехнический институт на автотракторный факультет (одно время мечтал стать конструктором автомобилей), но провалился, поступил на вечерние подготовительные курсы и, чтобы заработать стаж и характеристику, пошел работать на Минский автомобильный завод, получил специальность сверловщика. Для поступления на работу требовалось направление районной комиссии по делам несовершеннолетних (мне было только 17 с половиной лет). Пошел в Октябрьский райисполком. Очередь из выпускников школ стояла от первого до третьего этажа. Протискиваюсь краешком до кабинета комиссии, чтобы узнать, сколько времени может занять ожидание. Не успел спросить об этом у стоящих впереди, как открывается дверь и выходит завуч нашей школы. Оказывается, она член комиссии: «Что ты тут делаешь?». Объясняю. «Подожди». Через пять минут выходит с направлением. Вообще мне здорово везло, особенно в молодости, на понимающих людей. Понимающих, что я ищу не теплое место, а то самое «свое», где смогу делать что-то полезное. Обучаясь на подготовительных курсах, понял, что хороший инженер без глубокого знания математики из меня не получится, а плохим быть я не хотел, бросил курсы и заявил дома, что пойду учиться на юрфак в БГУ, естественно на криминальную специализацию. Отец был категорически против: «Ты не знаешь, что это за работа. Это каторга», — но, увидев мое упрямство, и как я серьезно взялся за подготовку к экзаменам, смирился.

Вступительные экзамены на стационар я сдал успешно, но для поступления не хватило одного балла (конкурс был 10 человек на место). Не найдя своей фамилии в списках зачисленных в студенты, я конечно расстроился. Внимательно почитал висевшие рядом плакаты, призывающие молодежь принять участие в комсомольских стройках Сибири. Сгоряча решил на все махнуть рукой, пойти в горком комсомола и попросить путевку на самую дальнюю стройку. Еще постоял, переводя взгляд со списков на плакаты, подумал, остыл и пошел к декану юридического факультета. Тот внимательно выслушал и посоветовал: «Конкурс на заочное отделение такой же. Но, вы уже имеете опыт сдачи экзаменов. Знаете свои пробелы в знаниях. У вас еще есть пару недель времени, чтобы дополнительно подготовиться. Поэтому советую подать документы на второй поток заочного отделения и снова сдать экзамены. У вас все получится. Успеха». Я последовал совету, сдал экзамены лучше и поступил. Чтобы не тратить время на переезды из района аэропорта, где мы жили, на автозавод, пошел работать на авиаремонтный завод № 407, до которого было 10 минут пешком.

Осенью 1968 года от сердечной недостаточности в возрасте 45 лет умерла моя мать. Отец к тому времени работал старшим преподавателем цикла юридических дисциплин Минской специальной средней школы милиции им. М. В.  Фрунзе. Начальник школы полковник милиции Бурченков, зная семейную ситуацию отца, предложил взять старшего сына (то есть меня) на обучение в школу, полагая, что казарменное положение курсанта, дисциплина, смогут уберечь 19-летнего юношу от «тлетворного влияния улицы». Я был в восторге. Сбывалась моя мечта — быть сыщиком. Но разговор был в январе, середина учебного года, и окончательное решение было отложено до лета. Все это время я был в эйфории, не мог дождаться лета. (Надо сказать, что с момента поступления в университет, я «доставал» отца вопросами — как попасть на работу в милицию? Кем угодно. Но проблема была в том, что в милицию, в том числе и учебные заведения МВД, тогда брали только после действительной службы в армии, а у меня была отсрочка призыва в связи с обучением в ВУЗе. Окончить университет — шесть лет, затем год отслужить в армии, как имеющий высшее образование. Итого семь лет — огромная потеря времени. А тут такое предложение. Можно понять мое состояние). В августе меня через отца вызывает начальник школы. Поинтересовавшись моими намерениями и отношением к идее поступления в это учебное заведение, Бурченков отпускает с советом готовиться к вступительным экзаменам — история и сочинение. Но узнав, что я уже перешел на третий курс юрфака, неожиданно заключает: «А зачем вам сдавать экзамены в среднее учебное заведение, когда вы уже обучаетесь в высшем? Принесите соответствующую справку, и мы примем без экзаменов. Проходите медкомиссию».

Прохожу военно-врачебную комиссию в поликлинике МВД. Все врачи признают — годен. Последний врач — окулист… и стоп! Левый глаз — 0,1. Не годен. Не помню, как добрался до школы. Стою в коридоре, жду отца, который проводит занятия. Перерыв. Из учебных классов вываливают веселые курсанты. А у меня слезы на глазах. Рушится мечта. Рассказываю отцу ситуацию. Он просит подождать и уходит к начальнику школы. Возвращается и говорит: «Бурченков сказал принести обычную медицинскую справку формы № 286 для поступающих в гражданские вузы». Так я был принят в школу милиции без армии, без медицинского освидетельствования и без экзаменов. Примерно полгода никто из курсантов не знал, что мой отец — преподаватель. Все два года я был председателем товарищеского суда курса. Учился и проживал, как все курсанты, на казарменном положении. На время экзаменационных сессий в университете освобождался от занятий в школе со снятием с котлового довольствия и выплатой пайковых денег. Окончил с «красным» дипломом (нескромно, но факт — из десяти «краснодипломников» на курсе у меня единственного в приложении к диплому нет ни одной четверки). Дело даже не в отце, хотя и в нем тоже — неудобно было подводить. Просто интересно было учиться, да и одновременное обучение в двух учебных заведениях одного профиля давало результат. Преподаватели скидок на родство не делали, а отец по своему предмету «гражданское право» вообще мне ни разу «отлично» не поставил. Экзамен по этому предмету, во избежание кривотолков, я сдавал по отдельному направлению в Минской высшей школе МВД.

После сдачи выпускных экзаменов и присвоения звания «лейтенант милиции» положен месячный отпуск. Проболтавшись недельку в непривычном безделье, я пошел в Советский РОВД Минска, где проходил практику после второго курса, и где мне уже было зарезервировано вакантное место инспектора уголовного розыска: «Дайте какую-нибудь работу». Не отказали. В то время было много угонов мотоциклов и мне поручили организацию засад. Днем я на мотоцикле разъезжал по району, выискивал места концентрации мотоциклов во дворах многоэтажек, разрабатывал тактику и схемы устройства в этих местах засад, а вечером мне выделяли пару сотрудников уголовного розыска, единственную в райотделе оперативную машину — старенький «газик» с брезентовым верхом, радиостанции и группа уходила в ночь. Так молодой лейтенант, еще не имеющий ни своего служебного места, ни даже служебного удостоверения, стал руководить своими учителями. Кстати, одну группу угонщиков мы «сняли». Там меня и «застукал» начальник ОУР УВД полковник Пятковский Петр Кузьмич. Замначальника РОВД по оперативной работе подполковник милиции Каминский Андрей Ануфриевич и заместитель начальника ОУР старший лейтенант Ильенков Вячеслав Антонович стали меня расхваливать, мол, наш «кадр», хотим на распределении заполучить его себе. А Пятковский, узнав, что у меня «красный» диплом средней школы милиции и уже 5 — й курс университета, безапелляционно заявил: «Завтра к 10.00 прибыть ко мне». 27 сентября 1971 года я уже сидел в «своем» кабинете на четвертом этаже Управления внутренних дел Мингорисполкома, хотя распределение выпускников по райотделам, проходившее в отделе кадров Управления, расположенном на том же этаже, и приказ о назначениях на должности, были только 1 октября. На этом этаже и прошла вся моя служба в уголовном розыске до выхода в отставку.

…Не прошло и месяца моей службы, как вызывают меня повесткой в военкомат. Я догадался, в чем дело. Побежал в университет и взял справку, что являюсь студентом-заочником, которая давала право на отсрочку призыва до завершения учебы в вузе. Новые коллеги, узнав о вызове, не преминули подначить: мол, побыл офицером и хватит. Пора становиться в строй рядовым. Прихожу в Октябрьский райвоенкомат, где состою на учете в статусе допризывника. Майор, начальник отделения, отругал, что я не принес справку без напоминания, пригрозил следующий раз прислать повестку на призыв в армию, и отпустил. А я думаю: «На этот раз пронесло, а что будет, когда окончу университет?», — возвращаюсь и спрашиваю издалека: «Товарищ майор, вот у меня друг окончил школу милиции, получил звание лейтенанта, а у вас числится допризывником, как это? И что ему делать?» Майор задумывается, чешет затылок и изрекает: «А ничего. Приносит копию приказа о присвоении звания, мы снимаем его с учета призывников и переводим на спецучет как сотрудника МВД». «И все?». «Все». «Ну, тогда это я». Предъявляю свое удостоверение. Майор берет его, снова чешет затылок, смотрит в окно, на потолок, тяжело вздыхает и зовет в коридор. Просит подождать, сам заходит в кабинет с табличкой «Военком». Минут через пять выходят майор и полковник, который на весь коридор громогласно вопрошает: «Где это чудо? Покажите». Долго задумчиво смотрит на меня, как бы про себя, произносит: «Придется звонить областному военкому», и уходит вместе с майором в кабинет. Еще через несколько минут выходит майор, протягивает мое удостоверение: «Принеси выписку из приказа Министра внутренних дел СССР о присвоении тебе первичного офицерского звания». «Союза? Где ж я возьму его?» Снисходительно, как-то даже сочувственно, как на безнадежно больного, смотрит на меня: «В школе или в училище — где учился, где тебе погоны вручали. Первичное офицерское звание присваивается приказом союзного министерства, его копия высылается в учебное заведение, на основании этого приказа тебе и дали погоны. Ты понял?». Несусь в школу милиции, в отделе кадров объясняю ситуацию. Меня понимают, быстро печатают выписку из приказа, заверяют подписью начальника школы и печатью. Снова мчусь в военкомат, протягиваю майору выписку. Тот берет, внимательно читает и спрашивает: «А удостоверение офицера у тебя есть?» Протягиваю ему свое красное удостоверение с надписью на обложке «Управление внутренних дел Мингорисполкома». Он берет, долго рассматривает, потом из нагрудного кармана форменной рубашки достает серовато-зеленоватую книжицу с тисненой надписью: «Удостоверение личности офицера». «Такое удостоверение есть?». «Такого нет». Уже с тоской смотрит на меня: «Иди, иди отсюда. И не просто иди, а что б я тебя никогда не видел». Так, из-за не совсем компетентного майора я выпал из учета Вооруженных сил СССР, остался без военного билета, пополнил ряды «уклонистов» и «дезертиров», что не помешало дослужиться до подполковника, но в рядах милиции.

… На этом мои злоключения и нервотрепки, последствия зачисления в школу милиции «не по правилам», не закончились. Еще через месяц инспектор отдела кадров УВД просит зайти к нему, держит в руках мое личное дело и спрашивает: «Где твое медицинское заключение о годности к службе?» «А я знаю? Я не проходил медкомиссию». «Придется пройти. В деле должен быть порядок». И выписывает мне направление на военно-врачебную комиссию как вновь поступающему. 

Снова прохожу эту комиссию, и снова по зрению — негоден. Захожу к председателю комиссии, а она в руках демонстративно держит два заключения и этак грозно вопрошает: «Александров, что это такое? Два года назад мы признали вас негодным к службе в милиции. А вы снова проходите комиссию, напрасно отрываете всех от дела, ведь ничего не изменилось». Достаю удостоверение, показываю и говорю: «Изменилось. Я не поступаю в милицию, я в ней служу». «Как вы смели? Кто вам позволил? Вы обманули! Мы вас уволим!». Разворачиваюсь и ухожу, бросив на ходу: «Не вы меня принимали, не вам меня увольнять».

Тогда поликлиника МВД располагалась в здании, где сейчас находится Главное управление кадров МВД. Иду пешком на Добромысленский переулок, в уже ставшее своим Управление, а ноги не идут, заплетаются. Опять рушится мечта. Прямо у входа в здание нос к носу сталкиваюсь с заместителем начальника УВД по кадрам полковником внутренней службы Иващенко. Здороваюсь и отступаю на шаг в сторону. А он останавливается прямо в дверях, не давая мне пройти, и сам не выходит. Стоим, молчим и смотрим друг на друга. Чувствую — неспроста, сердце замерло. Наконец Иващенко спрашивает: «Работать хочешь?». Понимаю, что ему уже позвонили из поликлиники. «Конечно! Я же для этого и учился». Он, вдруг тепло так, улыбается: «Ладно, иди, работай. И не волнуйся. Все в порядке».

Только с этого момента я, наконец, стал полноправным сотрудником уголовного розыска — без исключений, отклонений и т. д. и т. п. — как все.

…Уже, будучи капитаном, я как-то попросил кадровика показать мне мое личное дело. То, что я увидел там, вряд ли есть у кого- либо еще. К официальному медицинскому заключению, в котором прямо записано, что я не годен к службе в милиции по состоянию здоровья (по закону меня не имели право принимать, а коль приняли, и обнаружилась моя непригодность, то комиссовать и уволить), приколота небольшая справка размером в пол-листа, в которой написано: «К оперативной работе негоден, годен к оперативной работе, позволяющей ношение очков». 

Филькина грамота, не имеющая юридического значения, но хоть каким-то боком прикрывающая кадровиков и позволяющая мне остаться в строю. А к тому времени я реально водил и автомобиль, и мотоцикл (права получил еще в школе милиции), неплохо стрелял из всех видов оружия, имевшегося в милиции, вплоть до снайперской винтовки. По стрельбе из автомата выполнял норматив 2-го разряда, что отмечалось в одной из заметок в газете «На страже Октября». А также имел звание «Специалист 1 класса» и более десятка поощрений.